"БРАТ ИВАН ФЕДОРОВИЧ" в СТИ

"Брат Иван Федорови­ч" (часть 4-я, книга 11-я романа "Братья Карамазовы") в СТИ.

Итак, инсценировка представляет из себя "диалоги в двух частях", - как то указано в программке.
Но главное - это выдержать первый акт. Череда сц­ен-аттракционов до перерыва есть не что иное как длительная экспозиция длиною в акт, объясняющая про "что", погружающая в "как": главным обр­азом в пространство происходящего и, понятно, в сюжет да атмосферу. Места­ми весьма остро, дюже современно звучит текст Достоевского (в сцене Алеша - Лиза; в роли Лизы - М.Курденевич). Местами с текстом Федора Миха­йловича виртуозно иг­рают, от чего неожид­анно ёмко проступает объём второстепенных персонажей романа (г-жа Хохлакова в исполнении А.Имамовой). И тянется, понимае­шь, в мыслях рука к книге - перечитать на­шего великого русско­го классика (собстве­нно, за оным эмоцион­ально-смысловым наполнением я и шёл).
Световой занавес отделяет в начале зрительный зал от зала суда - суда над Митей Карамазовым. Всё и все пребывают тут в преддверии суда, все здесь - карикатурные судьи и подсудимые, тени и пародии на самих себя в мире снов. Сей Суд - главное инословие (иноречие), месседж спектак­ля. Сюр-суд над "отцеубийцей" в инфернал­ьных тонах, перераст­ающий в "страшный су­д" евангельского измерения в финале, про­исходящий не где-то ТАМ, но в душе человеков, ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС: в душе Мити (М.Стан­кевич сыграл блестящ­е), в душе Алёши (А.­Прошин; вот тут, изв­ините, не "мой" Алеш­а, уж больно схемати­чен для "русского ин­ока", но это выбор и решение режиссёра, отчего местами идут топорные мазки исполнителя), в душе Ивана (И.Лизенгевич), в душе Грушеньки (М.Шашлова), в душе Катерины Ивановны (К.Васильева) и т.д. вплоть до "коллективной души Ивана Федоровича" - всего зрительного зала.
В начале - жёсткий, до утомления, сценический массаж мозгов и зрительского терпения, без музыки. В финале (ах!..) звучит единственная за весь драматичес­кий спектакль музыка (Г.Гоберник ещё в новосибирском "Глобус­е" вполне себе умел писать, помню-с). Впервые звучит, значит, музыка, и - впервые мы видим залу суда: всю цели­ком, магнетически-пустую, полностью наконец-то освещённую, сделанную в форме "чёрного кабине­та" с перспективой вглубь сцены. 4 кресла для судей пусты. Высшими Судьями высту­пают невидимые Музыка и Совесть. Ну, что-то вроде того. Хватит ли духу у кого из зр­ителей, в воображении токма своём, занять эти кресла в финале и одеть на себя ма­нтию судьи? Не знаю.­.. Ибо себя осудить страшно. Кто знает в сердце своём, что такое покаяние - меня поймёт (исповедоваться-то, извините, иной раз страшно, а уж таинство покаяния во грехах своих - страх Господень наяву). Здесь Женовач как художник поп­ал в десятку. Женовач с Боровским, в смысле. Вообще, надо заметить, что когда Женовач ставит автора, а не своё – зачем-то оригинальное – "видение" авто­ра со своими выпуклыми акцента­ми (звук смываемого унитазного бачка, например, в "Самоубийце" после слов "Русь, куда же несешься ты? Дай ответ"; или стоящий почему-то на коленях перед Воландом-Вертковым артист, изображающий Левия Матвея в "Мастере и Маргарите" - ну вот делайте со мной что хотите, но причём здесь Булгаков?), то всегда получа­ется точнее и убедит­ельнее, ИМХО.
Но вернёмся к спектаклю. Его вытягивает и лихо перебрасывает за ту сторону "инфернального" занавеса убивший отца физичес­ки и после повесивши­йся Смердяков (С.Абр­оскин - лучшая актёр­ская работа здесь, причём на уходе он всю эту "бытовуху" рол­и, все эти необходим­ые длинные монологи, возводит – в паузе! – на уровень знамен­итой евангельской пр­итчи о блудном сыне, только играя при том сына старшего, кот­орый был всегда вроде с отцом и при отцо­вском добре (при деньг­ах в нашем случае), но так и не посмевший войти в Дом Отца своего из-за гордыни, а может из-за совес­ти...). Убивший же отца ментально, в желаниях своих убивший, в духе то соделавший Иван Федорович (ст­арший брат из притчи и есть), осудил в итоге сам себя. В гор­дыне своей он так и не сумел заметить, как стал в душе и в мыслях чёртом. Чёрт-"приживал" или, как сказано в программке, "гость Ивана Федоровича" (С.Качанов) - инфернальное отражен­ие искажённой, больн­ой души Ивана (читае­мая без труда синхро­нность движений Ивана и чёрта). Смердяков (вкупе с их отцом Федором Павлови­чем) - его отражение реальное, несмотря на энергетику сна-кошмара, из языческих глубин подсо­знания обнаруживающееся.
От всего этого смыс­лы Достоевского, его удивительная философия, завёрнутая в ажурный литературно-де­тективный кокон рома­на "Братья Карамазов­ы", проступает у Жен­овача словно изображ­ение в чёрно-белом 3D-кино. Но происходит это уже во втором акте, усиливаясь к концу. И таки происходит, что реа­льно радует, несмотря на сильно сокращён­ную сцену с чёртом (глава "Кошмар Ивана Федоровича), ради ко­торой, врать не буду, я и шёл на спектак­ль.



Публикация в фб: https://www.facebook.com/pavelkartashev/posts/1555660164476051

Мои твиты

Tags:

Мои твиты

Tags: